Неточные совпадения
Верстах в трех от Кисловодска, в ущелье, где протекает Подкумок, есть скала, называемая Кольцом; это — ворота, образованные природой; они подымаются на высоком холме, и заходящее
солнце сквозь них бросает на
мир свой последний пламенный взгляд.
— Что за народ военный! — продолжал жид. — Ох, вей
мир, что за народ хороший! Шнурочки, бляшечки… Так от них блестит, как от
солнца; а цурки, [Цурки — девушки.] где только увидят военных… ай, ай!..
— А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так чтобы еще и
солнце не всходило. Часовые соглашаются, и один левентарь [Левентарь — начальник охраны.] обещался. Только пусть им не будет на том свете счастья! Ой, вей
мир! Что это за корыстный народ! И между нами таких нет: пятьдесят червонцев я дал каждому, а левентарю…
Меж тем как, наравне с Кавказом, горделиво,
Не только
солнца я препятствую лучам,
Но, посмеваяся и вихрям, и грозам,
Стою и твёрд, и прям,
Как будто б ограждён ненарушимым
миром.
С течением времен все звезды помрачатся,
померкнет
солнца блеск; природа, обветшав
лет дряхлостью, падет.
Но ты во юности бессмертной процветешь,
незыблемый среди сражения стихиев,
развалин вещества,
миров всех разрушенья.
Что же вы ответите ему, когда невинный малютка спросит у вас: «папаша! кто сотворил всё, что прельщает меня в этом
мире, — землю, воды,
солнце, цветы, травы?» Неужели вы скажете ему: «я не знаю»?
Гончарова.], поэт, — хочу в Бразилию, в Индию, хочу туда, где
солнце из камня вызывает жизнь и тут же рядом превращает в камень все, чего коснется своим огнем; где человек, как праотец наш, рвет несеяный плод, где рыщет лев, пресмыкается змей, где царствует вечное лето, — туда, в светлые чертоги Божьего
мира, где природа, как баядерка, дышит сладострастием, где душно, страшно и обаятельно жить, где обессиленная фантазия немеет перед готовым созданием, где глаза не устанут смотреть, а сердце биться».
Все открывшееся перед нами пространство, с лесами и горами, было облито горячим блеском
солнца; кое-где в полях работали люди, рассаживали рис или собирали картофель, капусту и проч. Над всем этим покоился такой колорит
мира, кротости, сладкого труда и обилия, что мне, после долгого, трудного и под конец даже опасного плавания, показалось это место самым очаровательным и надежным приютом.
— Мне нравятся простота и трудолюбие, — сказал я. — Есть же уголок в
мире, который не нуждается ни в каком соседе, ни в какой помощи! Кажется, если б этим детям природы предоставлено было просить чего-нибудь, то они, как Диоген, попросили бы не загораживать им
солнца. Они умеренны, воздержны…
Мир тогда сжался на маленьком лоскутке: над ним и играло всей силой своей
солнце судьбы, и сюда чуть-чуть долетали его лучи.
Усталое
солнце уходило от
мира, спокойно пропылав свой полдень и утро; и угасающий день пленительно и ярко румянился.
«А! вот и пробный камень. Это сама бабушкина „судьба“ вмешалась в дело и требует жертвы, подвига — и я его совершу. Через три дня видеть ее опять здесь… О, какая нега! Какое
солнце взойдет над Малиновкой! Нет, убегу! Чего мне это стоит, никто не знает! И ужели не найду награды, потерянного
мира? Скорей, скорей прочь…» — сказал он решительно и кликнул Егора, приказав принести чемодан.
Он родился, учился, вырос и дожил до старости в Петербурге, не выезжая далее Лахты и Ораниенбаума с одной, Токсова и Средней Рогатки с другой стороны. От этого в нем отражались, как
солнце в капле, весь петербургский
мир, вся петербургская практичность, нравы, тон, природа, служба — эта вторая петербургская природа, и более ничего.
— Да, царь и ученый: ты знаешь, что прежде в центре
мира полагали землю, и все обращалось вокруг нее, потом Галилей, Коперник — нашли, что все обращается вокруг
солнца, а теперь открыли, что и
солнце обращается вокруг другого
солнца. Проходили века — и явления физического
мира поддавались всякой из этих теорий. Так и жизнь: подводили ее под фатум, потом под разум, под случай — подходит ко всему. У бабушки есть какой-то домовой…
И он принялся мне рассказывать о том, что это душа умершего ребенка. Она некоторое время скитается по земле в виде летяги и только впоследствии попадает в загробный
мир, находящийся в той стороне, где закатывается
солнце.
Утром после бури еще моросил мелкий дождь. В полдень ветер разорвал туманную завесу, выглянуло
солнце, и вдруг все ожило: земной
мир сделался прекрасен. Камни, деревья, трава, дорога приняли праздничный вид; в кустах запели птицы; в воздухе появились насекомые, и даже шум воды, сбегающей пенистыми каскадами с гор, стал ликующим и веселым.
Однако то, чего мы не можем зреть непосредственно по недосягаемости для нас, мы постигаем в
мире в его действии, подобно тому как мы видим свет и невидимого
солнца и в этом свете различаем предметы.
Так именно
солнце, луна, звезды, ангелы получили назначение служить
миру и тем душам, которые, вследствие крайних уклонений ума, получили нужду в этих грубых и плотных телах: ради этих именно существ, которым это было необходимо, устроен был и этот видимый
мир.
В красоте природы, как в созданиях искусства, ощущается частичное или предварительное преображение
мира, явление его в Софии, и красота эта своим эросом поднимает человека в
мир вечных образов идей, трепетные кони возносят верного возницу к животворящему
солнцу, по незабвенному образу платоновского «Федра».
Но эта «тьма кромешная», голая потенциальность, в подполье тварности есть как бы второй центр (лжецентр) бытия, соперничающий с
Солнцем мира, источником полноты его, и для героев подполья он имеет своеобразное притяжение, вызывает в них иррациональную, слепую волю к ничто, головокружительное стремление в бездну, подобное которому ощущается, если смотреть вниз с большой высоты.
Наибольшее философское и религиозное значение имеет, однако, не эта гипотеза метафизической катастрофы, но другая форма динамического пантеизма, согласно которой
мир есть эманация абсолютного, он происходит как излияние от преизбыточной его полноты, подобно тому как вода изливается из переполненного сосуда или солнечный свет и тепло исходят из
солнца.
Развитие новой философии в немецком идеализме отмечено, с одной стороны, попыткой узников забаррикадироваться в пещере и сделать ее отверстие для
солнца непроницаемым, что совершил Кант в своем феноменализме, либо дерзновенно прорваться к
миру идей люциферическою самоуверенностью спекулятивного ума (Фихте и Гегель).
Мир не создается актом творения, он происходит из Единого, как бы изливаясь из божественной полноты подобно свету из
солнца; он есть эманация [Эманация (позднелат. emanatio — истечение, исхождение) — термин античной философии, обозначающий исхождение низших областей бытия из высших.] божества, подчиненная «закону убывающего совершенства» (Целлер).
Получая новые впечатления от жизни, будет ли то Ледовитый океан или остров Цейлон, эскимосы или зулусы, бразильские бабочки или вороны, Большая Медведица или
Солнце, — во всем этом человек ощущает себя в имманентном
мире, едином во всем многообразии.
От сего-то стали поклоняться кто
солнцу, кто луне, кто множеству звезд, кто самому небу вместе с светилами, которым дали править в
мире и качеством и количеством движения, а кто стихиям: земле, воде, воздуху, огню» [Иб., 23–24.].
Наконец, помогая друг другу, мы торопливо взобрались на гору из последнего обрыва.
Солнце начинало склоняться к закату. Косые лучи мягко золотили зеленую мураву старого кладбища, играли на покосившихся крестах, переливались в уцелевших окнах часовни. Было тихо, веяло спокойствием и глубоким
миром брошенного кладбища. Здесь уже мы не видели ни черепов, ни голеней, ни гробов. Зеленая свежая трава ровным, слегка склонявшимся к городу пологом любовно скрывала в своих объятиях ужас и безобразие смерти.
Потом в глубине ничто и тьмы вдруг начал загораться свет, он вновь поверил, что есть Бог, «ничто» превратилось в
мир, ярко освещенный
солнцем, все восстановилось в новом свете.
Но феноменальный, эмпирический
мир не есть моя собственность, он экстериоризирован в отношении меня, и он меня внешне насилует, и я не микрокосм, каким должен быть,
солнце светит извне.
В это время
солнце только что скрылось за горизонтом. От гор к востоку потянулись длинные тени. Еще не успевшая замерзнуть вода в реке блестела как зеркало; в ней отражались кусты и прибрежные деревья. Казалось, что там, внизу, под водой, был такой же
мир, как и здесь, и такое же светлое небо…
Свиделись они впервые на супрядках. Как взглянула Матренушка в его очи речистые, как услышала слова его покорные да любовные, загорелось у ней на сердце, отдалась в полон молодцу… Все-то цветно да красно до той поры было в очах ее, глядел на нее Божий
мир светло-радостно, а теперь мутятся глазыньки, как не видят друга милого. Без Якимушки и цветы не цветно цветут, без него и деревья не красно растут во дубравушке, не светло светит
солнце яркое, мглою-мороком кроется небо ясное.
И легко и светло было на душе Марьи Гавриловны, когда под пытливыми, но невидимыми ей взорами обительских матерей и белиц возвращалась она из Каменного Вражка в уютный свой домик.
Миром и радостной надеждой сияла она и много жалела, что поздно узнала елфимовскую знахарку. Под яркими лучами заходившего
солнца мрачна и печальна казалась ей обитель Манефина.
Всегда спокойная, никогда ничем не возмутимая, красным
солнцем сияла она в мужнином доме, и куда вчуже ни показывалась, везде ей были рады, как светлому гостю небесному, куда ни войдет, всюду несет с собою
мир, лад, согласье и веселье.
В знании творческим, созидающим ценности фактором является Логос, большой разум, смысл и
солнце мира.
Когда он проснулся, уже восходило
солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на
мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом.
Я вдруг вспомнил далекий день моего детства. Капитан опять стоял среди комнаты, высокий, седой, красивый в своем одушевлении, и развивал те же соображения о
мирах,
солнцах, планетах, «круговращении естества» и пылинке, Навине, который, не зная астрономии, останавливает все мироздание… Я вспомнил также отца с его уверенностью и смехом…
Если бы завтра земли нашей путь
Осветить наше
солнце забыло,
Завтра ж целый бы
мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь…
А завтра
снова
мир залить
вставало
солнце а́ло.
Мир же видит добро в том, чтобы
солнце восходило лишь над добрыми.
— Каст тут не существует никаких!.. — отвергнул Марфин. — Всякий может быть сим избранным, и великий архитектор
мира устроил только так, что ина слава
солнцу, ина луне, ина звездам, да и звезда от звезды различествует. Я, конечно, по гордости моей, сказал, что буду аскетом, но вряд ли достигну того: лествица для меня на этом пути еще нескончаемая…
— Самовар кипел с восьмого часу, но… потух… как и всё в
мире. И
солнце, говорят, потухнет в свою очередь… Впрочем, если надо, я сочиню. Агафья не спит.
Но в более глубоком смысле вся новая история с ее рационализмом, позитивизмом, научностью была ночной, а не дневной эпохой — в ней померкло
солнце мира, погас высший свет, все освещение было искусственным и посредственным.
Истина предполагает
Солнце, Логос, и Тот, кто был
солнцем, Логосом
мира, мог сказать: «Я есмь Истина».
Земля с живущим на ней человеком стала вращаться вокруг
солнца, в то время как весь
мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
Солнце должно быть в человеке — центре космоса, сам человек должен был бы быть
солнцем мира, вокруг которого все вращается.
В природном
мире, в метафизическом образовании нашей планетной системы это отозвалось тем, что
солнце переместилось изнутри вовне.
Но
Солнце возвращается внутрь человека лишь через воплощение в
мир Абсолютного Человека — Логоса.
Померкнет
солнце, и все существа и все предметы природного
мира будут повергнуты в беспросветную тьму, жизнь прекратится, так как нельзя жить без света.
То, что
солнце извне светит человеку, есть вечное напоминание о том, что люди, как и все вещи
мира, сами по себе находятся в вечной тьме, лишены внутреннего излучения света.
—
Миром идут дети! Вот что я понимаю — в
мире идут дети, по всей земле, все, отовсюду — к одному! Идут лучшие сердца, честного ума люди, наступают неуклонно на все злое, идут, топчут ложь крепкими ногами. Молодые, здоровые, несут необоримые силы свои все к одному — к справедливости! Идут на победу всего горя человеческого, на уничтожение несчастий всей земли ополчились, идут одолеть безобразное и — одолеют! Новое
солнце зажгем, говорил мне один, и — зажгут! Соединим разбитые сердца все в одно — соединят!
Эта детская, но крепкая вера все чаще возникала среди них, все возвышалась и росла в своей могучей силе. И когда мать видела ее, она невольно чувствовала, что воистину в
мире родилось что-то великое и светлое, подобное
солнцу неба, видимого ею.